Милка уже давно свыклась с мыслью, что она и вся ее семья не такие как все. Они, в отличие от других, "нормальных" людей, - евреи. В принципе ей это пока не мешало. В школе она училась хорошо, и учителя ее любили, правда, она порой задавала им такие вопросы, на которые они не хотели или не умели ответить. Однако со временем она научилась интуитивно чувствовать: задать ли вопрос на уроке, или на перемене, или вечером спросить у родителей.
   Одноклассники ее тоже любили. Она не "задавалась", смеялась громче всех над их не всегда остроумными шутками, а главное, любому желающему сначала пыталась растолковать домашнее задание, а потом, поняв, что это невозможно, - просто давала списать.
   Вообще-то в славном многонациональном городе Баку антисемитизм не был вопиющим. Правда, иногда в повседневной жизни она слышала фразы, которые оскорбляли ее слух, кидая ее чувствительную натуру из комплекса неполноценности в состояние этакого национального снобизма.
  - Ну что ты, ей-Богу, прямо как еврейка! Не жидись: насыпь еще семечек, - говорила на лавочке во дворе одна соседка другой.
  "Но ведь это неверно", - хотелось крикнуть Милке,- ни я, ни мои родители, ни мой брат не жадные аб-со-лют-но! Но она молча вздыхала, потому что вроде как-то неудобно вмешиваться в разговор взрослых.
   - Ну вот, еврейские штучки: везде свою выгоду ищет, -слышала она на перемене, как говорил один старшеклассник другому об учительнице литературы Марье Давыдовне. Та никак не хотела согласиться с тем, что ее урок отменяют из-за соревнований по бегу и пыталась добиться, чтобы ей дали провести его вместо урока физкультуры в другой день.
   "Какая, к черту, ей выгода вас, болванов, русской словесности учить! - было готово сорваться с ее языка. - Это просто чувство долга интеллигентного человека!" Но не будешь же встревать в чужой разговор!
Она часто думала, а что испытывает учительница русской литературы с типично еврейской внешностью и еврейскими грустными глазами навыкате, когда взахлеб рассказывает о великих русских писателях и поэтах, о декабристах, большинство из которых в силу воспитания и в соответствии с духом времени евреев и за людей-то не считали, а некоторые были просто антисемитами.
  Что могла испытывать еврейская женщина, раскрывая суть рассказа "Русский характер" Алексея Толстого? Что она знала о пресловутой загадочной русской душе? Что говорила ей в этот момент ее не менее загадочная еврейская душа?
Человек - существо загадочное. Человек еврейской национальности - существо вдвойне загадочное. Человек еврейской национальности, родившийся и выросший в стране, где говорили одно, а думали другое,- непостижим. (Причем, в зависимости от места и времени, это одно и другое менялись местами.)
   У Милки все разговоры о "самом необычном" русском характере и "самом могучем" русском языке вызывали желание узнать больше о себе, о своей еврейской душе, о национальных традициях и родном языке
Ее иногда даже раздражало пренебрежительное отношение русских вообще и некоторых представителей русской культуры в частности к культуре "малых народов", хотя бы к азербайджанской. Хотя азербайджанцы офицально называли русский народ "старшим братом". Самые умные при этом отводили взгляд, а глупые... Впрочем, глупые ее не интересовали.
  "Старший брат!- думала она про себя. - Для нас, он в лучшем случае, старший правнук!"
  К слову сказать, когда она стала взрослой, ее не менее раздражал оголтелый национализм некоторых представителей еврейской культуры: дескать, все языки произошли от иврита, все религии - от иудейской, все великие люди - евреи хотя бы в седьмом колене! И это неважно, что научные и исторические факты не подтверждают этого! Грань между национальной гордостью и национальным шовинизмом очень тонкая, но такая чувствительная!
   Итак, придя к выводу, что загадочная еврейская душа "непонятна чужеземным мудрецам" не "веками", а уже тысячелетиями, Милка одиннадцати лет от роду решила, что для того, чтобы понять эту сидевшую в ней где-то очень глубоко еврейскую душу, нужно для начала изучить родной язык и родную культуру.
И когда вечером вся семья собралась смотреть по телевизору концерт из Кремлевского Дворца, Милка села поближе к родителям и стала выжидать подходящего момента. Он не замедлил представиться.
  На сцене в красивых ярких сарафанах и расшитых бисером нарядных кокошниках плыли красавицы из "Березки". Милке очень нравилось, как они танцуют. И сейчас, не отрывая глаз от экрана, она спросила:
  - А какой еврейский национальный костюм?
  - Норковое манто, - мгновенно откликнулся брат.
  Папа засмеялся, а мама сделала обиженное лицо.
  - Ну, тогда я не еврейка, - она поджала губы,- мое старое пальто с песцом уважающая себя еврейка и на базар не наденет. А вам приспичило в этом году новый магнитофон покупать.
  - Да ладно тебе, - папа кинул недовольный взгляд на Милку, - с тринадцатой зарплаты купим тебе пальто, клянусь чем хочешь!
   "Ну вот, - подумала девочка про себя,- кто этих взрослых поймет! Мало того, что на вопрос не ответили, еще и тебя же обвинили!
  Она подождала еще немного, и после выступления Райкина неожиданно спросила:
- А интересно, он знает свой родной язык?
- Я думаю, должен, - ответил папа, на секунду задумавшись.
- А я вот совсем не знаю родного языка, - вздохнула Милка, -Когда вы говорите с бабушками или между собой, я ничего не понимаю.
- И Слава Богу, - тихо сказала мама. А папа опять засмеялся.
- Ну вот и неправда! Ты почти знаешь наш язык. Хочешь, я тебя сейчас научу?
- Да, - Милка кивнула головой, хотя уже догадывалась, что папа опять все превратит в шутку. Ну не может он ее воспринимать всерьез. Все время над ней подшучивает.
- Ну вот, пожалуйста, - он развернулся к ней. Лицо его было серьезным, и только в темно-карих, почти черных глазах прыгали "чертики". Папа театрально показал на шкаф: -Шкаф- ишкаф, графин, - его смуглая рука показала на стоящий в шкафу хрустальный графин, - графинка. Сигареты, - он приподнял лежащую рядом пачку "Авроры", - папрос.
- Школа - ошкола, - как всегда поддержал отца брат.
- Очередь - учил, - добавила мама. - Туфли - штиблет
- Самолет- ярпалан, - брат уже не мог удержаться - хохотал.
И все засмеялись вместе с ним. Милка с трудом выдавила улыбку.
- Я пойду спать. - бросила она через плечо. - Завтра рано вставать.
Стоя под душем, она твердо решила впредь вопросы, связанные с еврейством, родителям не задавать. - Слава Богу, у нее есть бабуля Хивит.
- Бару Хашем, - вспомнилось ей вдруг бабулино любимое выражение. Она уже знала, что это "слава Богу".
  В воскресенье, когда бабушка пришла их навестить, Милка подождала, когда та останется одна, и подсела к ней. Сначала она с интересом наблюдала как летают ловкие бабушкины пальцы вышивая гладью цветок на толстой ткани, зажатой железными круглыми пяльцами. Ох, уж эта бабуля, просто не может сидеть без дела. Минута без работы для нее - даром прожитое время!
  Вдруг Милка безо всякого вступления спросила:
- Бабуля, а какой национальный костюм у евреев?
Бабушка сняла очки, посмотрела на Милку внимательно и начала неторопливый разговор:
  -Понимаешь, балай-мя, все не так просто. Много веков тому назад вышли изгнанные врагом десять колен Израилевых из Святой земли и пошли в разные стороны света. В одном из этих колен были и наши предки. И пошли они через разные земли и страны. Там, где им жилось более или менее терпимо, задерживались. Некоторые семьи оставались, остальные шли дальше. Так пришли наши предки в Азербайджан из Персии и остались здесь. - Она вздохнула. - Не осталось у нас национального костюма. Мы стали одеваться так, как народы, среди которых мы жили, мужины - в черкесках с кинжалами на боку , на головах - папахи. Женщины - в белых нижних рубахах, шароварах и габо - верхних длинных сюртуках, пошитых из той же ткани, что и шаровары. Повседневные Габо были из ситца, шабатные, праздничные, вышивались золотом. Красиво очень. Но это не национальный костюм евреев.
   До войны уже все национальности в Баку стали одеваться одинаково. Хотя наши замужние женщины все еще носили платки на головах, собирая в них косы и завязывая платки узлами на макушке. Мужчины носили или небольшие папахи, или кепки с околышем, похожие на кепку Ленина, - она добавила что-то в его адрес, - но немного другие. Такие кепки надевали только евреи, причем ашкеназийские евреи тоже. А потом, после войны, все стали одеваться одинаково. Евреев в толпе можно определить только по глазам, носам и...указывающим в их сторону пальцам, какие бы песни о дружбе народов ни пели коммунисты.
  Милка решила перевести разговор на другую тему.
  - Бабуля, я недавно попросила папу научить меня нашему языку, а он только посмеялся надо мной. Он стал придумывать какие-то слова и говорить, что это на нашем языке. - Она нахмурила лоб, вспоминая слова. - Например, сигареты - папрос, школа - ошкола. Они все смеются надо мной.
Бабушка улыбнулась.
  - Понимаешь, твой папа, конечно, большой шутник, чтоб он был задоров! Но он тебя не обманул. Эти слова пришли в наш язык из русского и остались в несколько искаженном виде. Это все равно, что начать учить русский со слов "коммунизм" или "революция№. Ведь эти слова тоже нерусские. Но ничего, балай-мя, у тебя, Бару Хашем, есть бабушка и, если ты хочешь, я начну учить тебя нашему языку. Но запомни: большая часть слов нашего языка из Святой книги Тиро. И мне придется рассказывать тебе их значение, ведь перевод этих слов на русский я не знаю. Неизвестно, как к этому отнесутся твои родители. Но это неважно. Это право любого человека - знать родной язык.
  Если ученик готов получить знания, то великая честь предоставляется учителю - передать эти занания. Сегодня я начну с простых слов. Дома я должна подумать, как дальше вести обучение.

   Прошли годы, и Мила сидя за партой в ульпане, ежедневно вспоминала свою бабулю Хивит. А другие ученики в классе считали, что она наверняка занималась ивритом еще в Союзе. Иначе, откуда она знает столько слов, да еще не простых, а связанных именно с иудаизмом. Окуда она знает о царице Эстер, Маковеях, Моисее.
   Они ведь не знали, что у нее была бабуля Хивит, которая ей обо всем этом рассказывала. И хотя она называла царицу Эстер "малкат Истырь", а Моисея - "Миши - рабину", важно, что она сумела передать главное - любовь к своему народу, при этом не унижая и не оскорбляя другие народы. И еще - веру в то, что собравшись вместе и, наконец, поняв друг друга, евреи все-таки смогут исполнить свое предназначение.  Омин!

Мириам Хейли